Большое наставление о пустотности

Так мной услышано.

Одно время Благословенный проживал в стране Сакьев, в Капилаваттху, в парке Нигродхи.

И тогда, утром, Благословенный оделся, взял чашу и внешнее одеяние и отправился в Капилаваттху за подаяниями.

Походив за подаяниями по Капилаваттху, вернувшись с хождения за подаяниями, после принятия пищи он отправился в жилище Калакхемаки из клана Сакьев, чтобы провести там остаток дня.

И в то время в жилище Калакхемаки из клана Сакьев было приготовлено множество мест для отдыха.

Когда Благословенный увидел это,

он подумал:

“В жилище Калакхемаки из клана Сакьев приготовлено множество мест для отдыха.

Неужели здесь проживает много монахов?”

И в то время уважаемый Ананда вместе со многими монахами был занят приготовлением одеяний в жилище Гхаты из клана Сакьев.

И тогда, вечером, Благословенный вышел из затворничества и отправился в жилище Гхаты из клана Сакьев. Там он сел на подготовленное сиденье

и спросил уважаемого Ананду:

“Ананда, в жилище Калакхемаки из клана Сакьев приготовлено множество мест для отдыха.

Много ли монахов проживает там?”

“Почтенный, в жилище Калакхемаки из клана Сакьев приготовлено множество мест для отдыха. Там проживает много монахов.

Сейчас время для изготовления нами одеяний, почтенный”.

“Ананда, монах не сияет, когда он наслаждается компанией, находит наслаждение в компании, предаётся наслаждению компанией; когда он наслаждается обществом, находит наслаждение в обществе, радуется обществу.

Воистину, Ананда, не может быть такого, чтобы монах, который наслаждается компанией, находит наслаждение в компании, предаётся наслаждению компанией; когда он наслаждается обществом, находит наслаждение в обществе, радуется обществу, когда-либо обретёт по желанию, без сложностей и проблем, блаженство отречения, блаженство затворничества, приятность покоя, приятность пробуждения.

Но можно ожидать, что когда монах проживает в уединении, отдельно от общества, он обретёт по желанию, без сложностей и проблем, блаженство отречения, блаженство затворничества, приятность покоя, приятность пробуждения. Есть такая возможность.

Воистину, Ананда, не может быть такого, чтобы монах, который наслаждается компанией, находит наслаждение в компании, предаётся наслаждению компанией; когда он наслаждается обществом, находит наслаждение в обществе, радуется обществу, когда-либо войдёт и будет пребывать либо в освобождении ума, которое временное и восхитительное, либо в [освобождении ума], которое постоянное и непоколебимое.

Но можно ожидать, что когда монах проживает в уединении, отдельно от общества, будет пребывать либо в освобождении ума, которое временное и восхитительное, либо в [освобождении ума], которое постоянное и непоколебимое.

Ананда, я не вижу ни одной формы, из-за изменения и перемены которой не возникали бы страдание, плач, боль, недовольство и тоска в том, кто жаждет её и находит в ней наслаждение.

Однако, Ананда, есть следующее пребывание, открытое Татхагатой:

войти и пребывать внутренне в пустотности, не уделяя внимания всем образам.

Если, когда Татхагата пребывает так, его посещают монахи или монахини, миряне или мирянки, цари или царские министры, учителя других учений или их ученики,

то тогда – с умом, склоняющимся к уединению, стремящимся и тянущимся к уединению, замкнутым, наслаждающимся отречением, а также всецело избавившимся от всех вещей, что являются основанием для пятен – он неизменно беседует с ними так, чтобы побыстрее отделаться от них.

Поэтому, Ананда, если монах пожелает:

“Пусть я войду и буду пребывать внутренне в пустотности”, то ему следует внутренне утвердить свой ум, успокоить его, подвести к единению, сосредоточить его.

И как он внутренне утверждает свой ум, успокаивает его, подводит к единению, сосредотачивает его?

Вот, Ананда, будучи отстранённым от желания, отстранённым от неблагих состояний [ума], монах входит и пребывает в первой джхане…

второй джхане…

третьей джхане…

четвёртой джхане…

Вот как монах утверждает свой ум, успокаивает его, подводит к единению, сосредотачивает его.

Затем он внутренне уделяет внимание пустотности.

Когда он уделяет внимание пустотности, его ум не входит в пустотность или же не обретает уверенности, устойчивости, решимости.

Когда это так, он понимает:

“Когда я уделяю внимание пустотности, мой ум не входит в пустотность внутренне или же не обретает уверенности, устойчивости, решимости”.

Подобным образом у него есть сознательность.

Затем он внешне уделяет внимание пустотности…

Он внутренне и внешне уделяет внимание пустотности…

Он уделяет внимание непоколебимому.

Когда он уделяет внимание непоколебимому, его ум не входит в непоколебимое или же не обретает уверенности, устойчивости, решимости.

Когда это так, он понимает:

“Когда я уделяю внимание непоколебимому, мой ум не входит в непоколебимое или же не обретает уверенности, устойчивости, решимости”.

Подобным образом у него есть сознательность.

Тогда этому монаху следует внутренне утвердить свой ум, успокоить его, подвести к единению, сосредоточить его на этом же самом образе сосредоточения, что и прежде.

Затем он внутренне уделяет внимание пустотности.

Когда он внутренне уделяет внимание пустотности, его ум входит в пустотность внутренне или же обретает уверенность устойчивость, решимость.

Когда это так, он понимает:

“Когда я уделяю внимание пустотности, мой ум входит в пустотность внутренне или же обретает уверенность, устойчивость, решимость”.

Подобным образом у него есть сознательность.

Затем он внешне уделяет внимание пустотности…

Он внутренне и внешне уделяет внимание пустотности…

Он уделяет внимание непоколебимому.

Когда он внутренне уделяет внимание непоколебимому, его ум входит в непоколебимое внутренне или же обретает уверенность устойчивость, решимость.

Когда это так, он понимает:

“Когда я уделяю внимание непоколебимому, мой ум входит в непоколебимое или же обретает уверенность, устойчивость, решимость”.

Подобным образом у него есть сознательность.

Когда монах пребывает так, то если его ум склоняется к ходьбе, он ходит, думая:

“Когда я хожу так, плохие, неблагие состояния алчности и грусти не одолевают меня”.

Подобным образом у него есть сознательность.

Когда монах пребывает так, то если его ум склоняется к стоянию, он стоит, думая:

“Когда я стою так, плохие, неблагие состояния алчности и грусти не одолевают меня”.

Подобным образом у него есть сознательность.

Когда монах пребывает так, то если его ум склоняется к сидению, он сидит, думая:

“Когда я сижу так, плохие, неблагие состояния алчности и грусти не одолевают меня”.

Подобным образом у него есть сознательность.

Когда монах пребывает так, то если его ум склоняется к лежанию, он ложится, думая:

“Когда я лежу так, плохие, неблагие состояния алчности и грусти не одолевают меня”.

Подобным образом у него есть сознательность.

Когда монах пребывает так, то если его ум склоняется к разговору, он намеревается [так]:

“Я не буду пускаться в разговоры, которые низкие, вульгарные, грубые, постыдные, неполезные, которые не ведут к утрате очарованности, бесстрастию, прекращению, покою, прямому знанию, пробуждению, ниббане, разговоры о царях, о ворах, о министрах, об армиях, об опасностях, о сражениях, о еде, о питье, об одежде, о постелях, о гирляндах, о благовониях, о родственниках, о средствах передвижения, о деревнях, о поселениях, о городах, о странах, о женщинах, о героях, об улицах, о колодцах, об усопших, о всяких мелочах, о происхождении мира, о происхождении моря, о том, являются ли вещи такими или иными”.

Подобным образом у него есть сознательность.

Но он намеревается [так]: “Но я буду вести разговоры, которые связаны со стиранием [загрязнений], которые способствуют освобождению ума, которые ведут к полной утрате очарованности, бесстрастию, прекращению, покою, прямому знанию, пробуждению, ниббане, то есть, разговоры о малом количестве желаний, о довольствовании [тем, что есть], об уединении, об отчуждённости от общества, о зарождении усердия, о нравственности, о сосредоточении, о понимании, об освобождении, о знании и видении освобождения”.

Подобным образом у него есть сознательность.

Когда монах пребывает так, то если его ум склоняется к мышлению, он намеревается [так]:

“Я не буду обдумывать мысли, которые низкие, вульгарные, грубые, постыдные, неполезные, которые не ведут к утрате очарованности, бесстрастию, прекращению, покою, прямому знанию, пробуждению, ниббане, то есть, мысли, [основанные] на желании… недоброжелательности… жестокости”.

Подобным образом у него есть сознательность.

Но он намеревается [так]: “Но я буду обдумывать мысли, которые благородные и освобождающие, которые ведут того, кто практикует в соответствии с ними к полному исчерпанию боли, то есть, мысли об отречении… о не-недоброжелательности… о не-жестокости”.

Подобным образом у него есть сознательность.

Ананда, есть эти пять множителей желания.

Какие пять?

Формы, познаваемые глазом, – желанные, желаемые, приятные, привлекательные, связанные с желанием, вызывающие страсть.

Звуки, познаваемые ухом…

Запахи, познаваемые носом…

Вкусы, познаваемые языком…

Касания, познаваемые телом, – желанные, желаемые, приятные, привлекательные, связанные с желанием, вызывающие страсть.

Таковы пять множителей желания.

Монаху следует постоянно пересматривать свой собственный ум так:

“Возникает ли когда-либо у меня какое-либо умственное возбуждение, связанное с той или иной сферой среди этих пяти множителей желания?”

Если, пересматривая свой ум, монах понимает:

“у меня возникает умственное возбуждение, связанное с той или иной сферой среди этих пяти множителей желания”.

Когда это так, он понимает:

“Желание и страсть к пяти множителям желания не отброшены мной”.

Подобным образом у него есть сознательность.

Но если, пересматривая свой ум, монах понимает:

“у меня не возникает умственное возбуждение, связанное с той или иной сферой среди этих пяти множителей желания”.

Когда это так, он понимает:

“Желание и страсть к пяти множителям желания отброшены мной”.

Подобным образом у него есть сознательность.

Ананда, есть эти пять совокупностей, подверженные цеплянию, в отношении которых монах может пребывать, созерцая возрастание и спад так:

“Такова материальная форма, таково её происхождение, таково её исчезновение.

Таково чувство…

Таково восприятие…

Таковы составляющие…

Таково сознание, таково его происхождение, таково его исчезновение”.

Когда он пребывает в наблюдении возрастания и спада в этих пяти совокупностях, подверженных цеплянию, то самомнение “я есть”, основывающееся на этих пяти совокупностях, подверженных цеплянию, отбрасывается в нём.

Когда это так, он понимает:

“Самомнение “я есть”, основывающееся на этих пяти совокупностях, подверженных цеплянию, отброшено мной”.

Подобным образом у него есть сознательность.

Эти состояния всецело благие и имеют благое своим исходом. Они благородные, сверхмирские, недоступные для Злого [Мары].

Как ты думаешь, Ананда?

Какое благо видит ученик, что он ищет компании Учителя, даже если его прогоняют?”

“Почтенный, наши учения укоренены в Благословенном, направляемы Благословенным, находят пристанище в Благословенном. Было бы хорошо, если бы Благословенный [сам] прояснил значение этих слов. Услышав это из его уст, монахи запомнят это”.

“Ананда, монаху не следует искать компании Учителя ради наставлений, строф, изложений.

И почему?

Долгое время, Ананда, вы заучивали учения, запоминали их, повторяли вслух [по памяти], исследовали их умом, проникали в них взглядом.

Но ученику следует искать компании Учителя, даже если его прогоняют ради таких разговоров, которые связаны со стиранием [загрязнений], которые способствуют освобождению ума, которые ведут к полной утрате очарованности, бесстрастию, прекращению, покою, прямому знанию, пробуждению, ниббане, то есть, разговоров о малом количестве желаний, о довольствовании [тем, что есть], об уединении, об отчуждённости от общества, о зарождении усердия, о нравственности, о сосредоточении, о понимании, об освобождении, о знании и видении освобождения.

Поскольку это так, Ананда, может наступить гибель учителя, может наступить гибель ученика, может наступить гибель того, кто живёт святой жизнью.

И каким образом наступает гибель учителя?

Вот некий учитель затворяется в уединённом обиталище: в лесу, у подножия дерева, на горе, в ущелье, в пещере на склоне холма, на кладбище, в джунглях, на открытой местности, у стога соломы.

По мере того как он проживает там затворённым, брахманы и домохозяева из города или сельской местности навещают его,

и в итоге он сбивается с пути, переполняется желанием, поддаётся жажде, возвращается к роскоши.

Говорится, что этот учитель погиб гибелью учителя.

Его сразили плохие, неблагие состояния, которые загрязняют, ведут к новому существованию, создают проблемы, болью-созревают, ведут к будущему рождению, старению, и смерти.

Вот как происходит гибель учителя.

И как происходит гибель ученика?

Ученик этого учителя, подражая затворничеству учителя,

затворяется в уединённом обиталище: в лесу, у подножия дерева, на горе, в ущелье, в пещере на склоне холма, на кладбище, в джунглях, на открытой местности, у стога соломы.

По мере того как он проживает там затворённым, брахманы и домохозяева из города или сельской местности навещают его,

и в итоге он сбивается с пути, переполняется желанием, поддаётся жажде, возвращается к роскоши.

Говорится, что этот ученик погиб гибелью ученика.

Его сразили плохие, неблагие состояния, которые загрязняют, ведут к новому существованию, создают проблемы, болью-созревают, ведут к будущему рождению, старению, и смерти.

Вот как происходит гибель ученика.

И каким образом наступает гибель того, кто живёт святой жизнью?

Вот, монахи, в мире возникает Татхагата – тот, кто достиг совершенства, Правильно Пробуждённый, совершенный в знании и поведении, высочайший, знаток миров, непревзойдённый вожак тех, кто должен обуздать себя, учитель богов и людей, пробуждённый, благословенный.

Он затворяется в уединённом обиталище: в лесу, у подножия дерева, на горе, в ущелье, в пещере на склоне холма, на кладбище, в джунглях, на открытой местности, у стога соломы.

По мере того как он проживает там затворённым, брахманы и домохозяева из города или сельской местности навещают его,

но он не сбивается с пути, не переполняется желанием, не поддаётся жажде, не возвращается к роскоши.

Но ученик этого учителя, подражая затворничеству учителя,

затворяется в уединённом обиталище: в лесу, у подножия дерева, на горе, в ущелье, в пещере на склоне холма, на кладбище, в джунглях, на открытой местности, у стога соломы.

По мере того как он проживает там затворённым, брахманы и домохозяева из города или сельской местности навещают его,

и в итоге он сбивается с пути, переполняется желанием, поддаётся жажде, возвращается к роскоши.

Говорится, что этот, живущий святой жизнью, погиб гибелью того, кто живёт святой жизнью.

Его сразили плохие, неблагие состояния, которые загрязняют, ведут к новому существованию, создают проблемы, болью-созревают, ведут к будущему рождению, старению, и смерти.

Вот как происходит гибель того, кто живёт святой жизнью.

И в этом отношении, Ананда, гибель того, кто живёт святой жизнью, имеет более болезненный результат, более горький результат, чем гибель учителя или гибель ученика, и даже ведёт в нижние миры.

Поэтому, Ананда, ведите себя с дружелюбием по отношению ко мне, а не с враждебностью.

Это приведёт к вашему благополучию и приятному на долгое время.

И каким образом ученики ведут себя с враждебностью по отношению к Учителю, а не с дружелюбием?

Вот, Ананда, сострадательный и желающий им благополучия, почтенный из сострадания обучает Дхамме учеников:

“Это ради вашего благополучия, это ради вашего приятного”.

Его ученики не желают слушать, или склонять ухо, или направлять свои умы на познание. Они отклоняются и отворачиваются от Учения Учителя.

Вот как ученики ведут себя с враждебностью по отношению к Учителю, а не с дружелюбием.

И каким образом ученики ведут себя с дружелюбием по отношению к Учителю, а не с враждебностью?

Вот, Ананда, сострадательный и желающий им благополучия, почтенный из сострадания обучает Дхамме учеников:

“Это ради вашего благополучия, это ради вашего приятного”.

Его ученики желают слушать, и склоняют ухо, направляют свои умы на познание. Они не отклоняются и не отворачиваются от Учения Учителя.

Вот как ученики ведут себя с дружелюбием по отношению к Учителю, а не с враждебностью.

Поэтому, Ананда, ведите себя с дружелюбием по отношению ко мне, а не с враждебностью.

Это приведёт к вашему благополучию и приятному на долгое время.

Я не стану обращаться с вами, как гончар обращается с грубой сырой глиной.

Неоднократно сдерживая вас, я буду говорить с вами, Ананда.

Неоднократно делая вам замечания, я буду говорить с вами, Ананда.

Прочная сердцевина выдержит [испытание]”.

Так сказал Благословенный.

Уважаемый Ананда был доволен и восхитился словами Благословенного.