Пример с перепёлкой
Так мной услышано.
Одно время Благословенный проживал в стране Ангуттарапанов, где находился их город под названием Апана.
И тогда, утром, Благословенный оделся, взял чашу и внешнее одеяние и отправился в Апану за подаяниями.
Когда он походил по Апане, собирая подаяния, вернувшись с хождения за подаяниями, после принятия пищи он отправился в некую рощу, чтобы провести там остаток дня.
Войдя в рощу, он сел у подножья дерева.
[Тем же] утром уважаемый Удайи оделся, взял чашу и внешнее одеяние и тоже отправился в Апану за подаяниями.
Когда он походил по Апане, собирая подаяния, вернувшись с хождения за подаяниями, после принятия пищи он отправился в некую рощу, чтобы провести там остаток дня.
Войдя в рощу, он сел у подножья дерева.
И тогда, по мере того как уважаемый Удайи пребывал уединённым в медитации, такая мысль возникла в его уме:
“От стольких болезненных состояний избавил нас Благословенный! Как много приятных состояний принёс нам Благословенный!
От стольких неблагих состояний избавил нас Благословенный! Как много благих состояний принёс нам Благословенный!”
И тогда, вечером, уважаемый Удайи вышел из медитации и отправился к Благословенному. Поклонившись ему, он сел рядом и спросил его:
“Почтенный, по мере того как я пребывал уединённым такая мысль возникла в моём уме:
“От стольких болезненных состояний избавил нас Благословенный! Как много приятных состояний принёс нам Благословенный!
От стольких неблагих состояний избавил нас Благословенный! Как много благих состояний принёс нам Благословенный!”
Почтенный, прежде мы ели вечером, утром, днём, вне положенного времени.
И затем случилось так, что Благословенный обратился к монахам:
“Монахи, будьте добры, отбросьте этот дневной приём пищи, ведь он вне положенного времени”.
Почтенный, я был расстроен и опечален, думая:
Верующие домохозяева дают нам различные виды хорошей еды днём, вне положенного времени, но всё же Благословенный говорит нам отбросить его”. Высочайший говорит нам оставить её”.
Исходя из нашей любви и уважения к Благословенному, исходя из стыда и боязни совершить проступок, мы отбросили тот дневной приём пищи, ведь он был вне положенного времени.
И тогда мы ели только вечером и утром.
И затем случилось так, что Благословенный обратился к монахам:
“Монахи, будьте добры, отбросьте этот ночной приём пищи, ведь он вне положенного времени”.
Почтенный, я был расстроен и опечален, думая:
“Благословенный говорит нам отбросить наиболее пышный из наших двух приёмов пищи, но всё же Благословенный говорит нам отбросить его”. Высочайший говорит нам оставить её”.
Однажды, почтенный, один человек заполучил некий суп в течение дня и сказал:
“Отставь его в сторону и вечером мы все поедим его”.
[Почти] все блюда готовятся ночью, мало что [готовится] днём.
Исходя из нашей любви и уважения к Благословенному, исходя из стыда и боязни совершить проступок, мы отбросили тот ночной приём пищи, ведь он был вне положенного времени.
Случилось так, почтенный, что монахи, которые ходили за подаяниями в кромешной тьме ночи, вступали в выгребную яму, падали в канализацию, заходили в терновый кустарник, натыкались на спящую корову, сталкивались с хулиганами, которые уже совершили преступление, а также с теми, которые [только] планировали его, соблазнялись женщинами.
Однажды, почтенный, я ходил за подаяниями в кромешной тьме ночи.
Женщина, моющая горшок, увидела меня при вспышке молнии
и в ужасе закричала:
“Спасите! Чёрт пришёл за мной!”
Я сказал ей:
“Сестра, я не чёрт,
я монах, который ждёт подаяний”.
[Она ответила]: “Тогда это монах, чьи маманя с папаней померли!
Лучше бы, монах, ты разрезал живот острым мясницким ножом, чем подкрадывался за подаяниями ради [набивания] живота в кромешной тьме ночи!”
Почтенный, когда я вспомнил обо [всём] этом, я подумал:
“От стольких болезненных состояний избавил нас Благословенный! Как много приятных состояний принёс нам Благословенный!
От стольких неблагих состояний избавил нас Благословенный! Как много благих состояний принёс нам Благословенный!”
“Точно также, Удайи, здесь есть некоторые пустоголовые личности, которые, когда я говорю им: “Оставьте это”, говорят так:
“Что? Такую пустяковую ерунду, такую ничтожную вещь, как эта? Этот отшельник слишком требователен!”
И они не оставляют этого, проявляя грубость ко мне,
а также к тем монахам, которые желают тренироваться. И для них эта вещь становится сильной, прочной, крепкой, непрогнившей привязью, мощным ярмом.
Это как, Удайи, если бы перепёлка была привязана прогнившим ползучим растением и из-за этого она повстречала бы травму, пленение или смерть.
Правильно ли было бы сказать:
“Прогнившее ползучее растение, которым была привязана эта перепёлка и из-за этого повстречавшая травму, пленение или смерть, было для неё хилой, слабой, прогнившей, бесстержневой привязью”?
“Нет, почтенный.
Ведь для этой перепёлки это прогнившее ползучее растение, которым она была привязана и потому повстречала травму, пленение или смерть, являлось сильной, прочной, крепкой, непрогнившей привязью, мощным ярмом”.
“Точно также, Удайи, здесь есть некоторые пустоголовые личности, которые, когда я говорю им: “Оставьте это”, говорят:
“Что? Такую пустяковую ерунду, такую ничтожную вещь, как эта? Этот отшельник слишком требователен!”
И они не оставляют этого, проявляя грубость ко мне,
а также к тем монахам, которые желают тренироваться. И для них эта вещь становится сильной, прочной, крепкой, непрогнившей привязью, мощным ярмом.
Точно также, Удайи, здесь есть некоторые пустоголовые личности, которые, когда я говорю им: “Оставьте это”, говорят:
“Что? Такую пустяковую ерунду, такую ничтожную вещь как эта, которую нужно отбросить, Благословенный говорит нам отбросить, Высочайший говорит нам оставить!”
Но всё же они отбрасывают её и не проявляют грубость ко мне,
а также к тем монахам, которые желают тренироваться. Отбросив её, они живут в умиротворении, спокойными, питаясь дарами других, с [такими же отчуждёнными] умами, как у дикого оленя.
Для них это становится хилой, слабой, прогнившей, бесстержневой привязью.
“Это как, Удайи, огромный царский слон с бивнями, точно длинные дышла колесницы, великорослый, чистокровный, привыкший к битвам, который был бы привязан прочными кожаными ремнями, но, просто лишь чуть-чуть покрутив телом, он бы сломил, разорвал ремни и ушёл куда ему вздумается.
Правильно ли было бы сказать:
“Прочные кожаные ремни, которыми был привязан этот огромный царский слон… являются для него сильной, прочной, крепкой, непрогнившей привязью, мощным ярмом?”
“Нет, почтенный.
Прочные кожаные ремни, которыми был привязан тот огромный царский слон, которые он бы сломил, разорвал, просто лишь чуть-чуть покрутив телом, и ушёл куда ему вздумается, – являются для него хилой, слабой, прогнившей, бесстержневой привязью”.
“Точно также, Удайи, здесь есть некоторые представители клана, которые, когда я говорю им: “Оставьте это”, говорят:
“Что? Такую пустяковую ерунду, такую ничтожную вещь как эта, которую нужно отбросить, Благословенный говорит нам отбросить, Высочайший говорит нам оставить!”
Но всё же они отбрасывают её и не проявляют грубость ко мне,
а также к тем монахам, которые желают тренироваться. Отбросив её, они живут в умиротворении, спокойными, питаясь дарами других, с [такими же отчуждёнными] умами, как у дикого оленя.
Для них это становится хилой, слабой, прогнившей, бесстержневой привязью.
Это как, Удайи, нищий, лишённый человек, без копейки в кармане,
и у него был бы один ветхий, далеко не лучший, открытый для ворон сарай; один ветхий, далеко не лучший, плетёный остов кровати; несколько не лучшего вида зёрен и тыквенных семян в горшке; и далеко не лучшая жена-карга.
Он бы увидел монаха в монастырском парке, сидящего в тени дерева, с вымытыми руками и ногами, съевшего вкуснейший обед, предающегося [развитию] высшего ума.
Он бы подумал:
“Как приятно быть отшельником! Как здоров этот отшельник!
Если бы я только мог сбрить волосы и бороду, надеть жёлтые одежды и оставить жизнь домохозяйскую ради жизни бездомной!”
Но он, будучи не в состоянии оставить ветхий, далеко не лучший, открытый для ворон сарай… далеко не лучшую жену-каргу, не может сбрить волосы и бороду, надеть жёлтые одежды и оставить жизнь домохозяйскую ради жизни бездомной.
Правильно ли было бы сказать:
привязи, которыми привязан этот домохозяин или сын домохозяина,
являются хилой, слабой, прогнившей, бесстержневой привязью”.
“Нет, почтенный.
Привязи, которыми привязан этот домохозяин или сын домохозяина,
– являются сильной, прочной, крепкой, непрогнившей привязью, мощным ярмом”.
“Точно также, Удайи, здесь есть некоторые пустоголовые личности, которые, когда я говорю им: “Оставьте это”, говорят:
“Что? Такую пустяковую ерунду, такую ничтожную вещь, как эта? Этот отшельник слишком требователен!”
И они не оставляют этого, проявляя грубость ко мне,
а также к тем монахам, которые желают тренироваться. И для них эта вещь становится сильной, прочной, крепкой, непрогнившей привязью, мощным ярмом.
Это как, Удайи, богатый домохозяин или сын домохозяина с большим богатством и имуществом, с большим количеством золотых слитков, с многочисленными амбарами с зерном, с многочисленными полями, с многочисленными землями, с многочисленными жёнами, с многочисленными рабами и рабынями.
Он бы увидел монаха в монастырском парке, сидящего в тени дерева, с вымытыми руками и ногами, съевшего вкуснейший обед, предающегося [развитию] высшего ума.
Он бы подумал:
“Как приятно быть отшельником! Как здоров этот отшельник!
Если бы я только мог сбрить волосы и бороду, надеть жёлтые одежды и оставить жизнь домохозяйскую ради жизни бездомной!”
И будучи способным отбросить это его большое количество золотых слитков… многочисленных рабов и рабынь, он способен сбрить волосы и бороду, надеть жёлтые одежды и покинуть жизнь домохозяйскую ради жизни бездомной.
Правильно ли было бы сказать:
“Привязи, которыми привязан этот домохозяин или сын домохозяина, … являются для него сильной, прочной, крепкой, непрогнившей привязью, мощным ярмом”.
“Нет, почтенный.
Привязи, которыми привязан этот домохозяин или сын домохозяина,
… являются для него хилой, слабой, прогнившей, бесстержневой привязью”.
“Точно также, Удайи, здесь есть некоторые представители клана, которые, когда я говорю им: “Оставьте это”, говорят:
“Что? Такую пустяковую ерунду, такую ничтожную вещь как эта, которую нужно отбросить, Благословенный говорит нам отбросить, Высочайший говорит нам оставить!”
Но всё же они отбрасывают её и не проявляют грубость ко мне,
а также к тем монахам, которые желают тренироваться. Отбросив её, они живут в умиротворении, спокойными, питаясь дарами других, с [такими же отчуждёнными] умами, как у дикого оленя.
Для них это становится хилой, слабой, прогнившей, бесстержневой привязью.
Удайи, в мире есть четыре типа личностей.
Какие четыре?
Бывает так, Удайи, что некий человек практикует путь отбрасывания обретений, оставления обретений.
Когда он практикует путь, воспоминания и устремления, связанные с обретениями, досаждают ему.
Он терпит их. Он не отбрасывает их, не устраняет их, не прекращает их, не уничтожает их.
Такого человека я также называю опутанным, а не неопутанным.
И почему?
Потому что я познал определённое разнообразие качеств этого человека.
Бывает так, Удайи, что некий человек практикует путь отбрасывания обретений, оставления обретений.
Когда он практикует путь, воспоминания и устремления, связанные с обретениями, досаждают ему.
Он не терпит их. Он отбрасывает их, устраняет их, прекращает их, уничтожает их.
Такого человека я также называю опутанным, а не неопутанным.
И почему?
Потому что я познал определённое разнообразие качеств этого человека.
Бывает так, Удайи, что некий человек практикует путь отбрасывания обретений, оставления обретений.
Когда он практикует путь, воспоминания и устремления, связанные с обретениями, досаждают ему сейчас и потом из-за провалов в осознанности.
Его памятование может возникать медленно,
но затем он тут же отбрасывает их, устраняет их, прекращает их, уничтожает их.
Это как если бы человек уронил две или три капли воды на железный котелок, который раскалялся целый день.
Падение этих капель могло бы быть медленным, но затем они мгновенно испарились и исчезли.
Точно также, некий человек практикует путь отбрасывания… памятование может возникать медленно, но затем он тут же отбрасывает их, устраняет их, прекращает их, уничтожает их.
Когда он практикует путь, воспоминания и устремления, связанные с обретениями, досаждают ему сейчас и потом из-за провалов в осознанности.
Его памятование может возникать медленно,
но затем он тут же отбрасывает их, устраняет их, прекращает их, уничтожает их.
Такого человека я также называю опутанным, а не неопутанным.
И почему?
Потому что я познал определённое разнообразие качеств этого человека.
Бывает так, Удайи, что некий человек, поняв, что обретения являются источником боли, отлучает себя от обретений
и является освобождённым в уничтожении обретений.
Такого человека я называю неопутанным, а не опутанным
И почему?
Потому что я познал определённое разнообразие качеств этого человека.
Таковы четыре типа личностей, существующих в мире.
Удайи, есть пять множителей желания.
Какие пять?
Формы, познаваемые глазом, – желанные, желаемые, приятные, привлекательные, связанные с желанием, вызывающие страсть.
Звуки, познаваемые ухом…
Запахи, познаваемые носом…
Вкусы, познаваемые языком…
Касания, познаваемые телом, – желанные, желаемые, приятные, привлекательные, связанные с желанием, вызывающие страсть.
Таковы пять множителей желания.
Удайи, приятное и удовольствие, возникающие в зависимости от этих пяти множителей желания, называются желанием – [и это] низменное приятное, грубое приятное, неблагородное приятное. Я утверждаю, что этот вид приятного не стоит преследовать, не стоит развивать, не стоит взращивать, его нужно бояться.
Вот, Удайи, будучи отстранённым от желания, отстранённым от неблагих состояний [ума], монах входит и пребывает в первой джхане..
второй джхане…
третьей джхане…
четвёртой джхане…
Это называется блаженством отречения, блаженством затворничества, блаженством умиротворения, блаженством пробуждения. Я утверждаю, что этот вид приятного стоит преследовать, стоит развивать, стоит взращивать, его не нужно бояться.
Вот, Удайи, будучи отстранённым от желания, отстранённым от неблагих состояний [ума], монах входит и пребывает в первой джхане…
Это, я говорю тебе, относится к поколебимому.
И что здесь является поколебимым?
Направление и удержание [ума на объекте медитации], которые не прекратились здесь, относятся к поколебимому.
Вот, Удайи, с успокоением направления и удержания [ума], монах входит и пребывает во второй джхане…
Это, я говорю тебе, относится к поколебимому.
И что здесь является поколебимым?
озарённость и приятное, которые не прекратились здесь, относятся к поколебимому.
Вот, Удайи, с угасанием упоения монах пребывает напрямую-видящим, памятующим, сознательным, всё ещё ощущая приятное телом. Он входит и пребывает в третьей джхане…
Это также, я говорю тебе, относится к поколебимому.
И что здесь является поколебимым?
Приятность из-за невозмутимости, которая не прекратилась здесь, относится к поколебимому.
Вот, Удайи, с оставлением приятного и боли, равно как и с предыдущим угасанием радости и грусти, монах входит и пребывает в четвёртой джхане…
Это, я говорю тебе, относится к непоколебимому.
Вот, Удайи, будучи отстранённым от желания, отстранённым от неблагих состояний [ума], монах входит и пребывает в первой джхане…
Этого, я говорю тебе, недостаточно. Отбрось это, я говорю тебе. Преодолей это, я говорю тебе.
И что преодолевает это?
Вот, Удайи, с успокоением направления и удержания [ума], монах входит и пребывает во второй джхане… Вот что преодолевает это.
Но, я говорю тебе, этого также недостаточно. Отбрось это, я говорю тебе. Преодолей это, я говорю тебе.
И что преодолевает это?
Вот, Удайи, с угасанием упоения монах пребывает напрямую-видящим, памятующим, сознательным, всё ещё ощущая приятное телом. Он входит и пребывает в третьей джхане… Вот что преодолевает это.
Но, я говорю тебе, этого также недостаточно. Отбрось это, я говорю тебе. Преодолей это, я говорю тебе.
И что преодолевает это?
Вот, Удайи, с оставлением приятного и боли, равно как и с предыдущим угасанием радости и грусти, монах входит и пребывает в четвёртой джхане… Вот что преодолевает это.
Но, я говорю тебе, этого также недостаточно. Отбрось это, я говорю тебе. Преодолей это, я говорю тебе.
И что преодолевает это?
Вот, Удайи, с полным преодолением восприятий форм, с исчезновением восприятий, вызываемых органами чувств, не обращающий внимания на восприятия множественного, осознавая: “Пространство безгранично”, монах входит и пребывает в сфере безграничного пространства. Вот что преодолевает это.
Но, я говорю тебе, этого также недостаточно. Отбрось это, я говорю тебе. Преодолей это, я говорю тебе.
И что преодолевает это?
Вот, Удайи, с полным преодолением сферы безграничного пространства, воспринимая: “сознание безгранично”, монах входит и пребывает в сфере безграничного сознания. Вот что преодолевает это.
Но, я говорю тебе, этого также недостаточно. Отбрось это, я говорю тебе. Преодолей это, я говорю тебе.
И что преодолевает это?
Вот, Удийин, монах с полным преодолением сферы безграничного сознания, осознавая: “Здесь ничего нет”, входит и пребывает в сфере отсутствия всего. Вот что преодолевает это.
Но, я говорю тебе, этого также недостаточно. Отбрось это, я говорю тебе. Преодолей это, я говорю тебе.
И что преодолевает это?
Вот, Удайи, с полным преодолением сферы отсутствия всего монах входит и пребывает в сфере ни-восприятия-ни-не-восприятия. Вот что преодолевает это.
Но, я говорю тебе, этого также недостаточно. Отбрось это, я говорю тебе. Преодолей это, я говорю тебе.
И что преодолевает это?
Вот, Удайи, с полным преодолением сферы ни-восприятия-ни-невосприятия монах входит и пребывает в прекращении восприятия и чувствования. Вот что преодолевает это.
Поэтому я говорю даже об оставлении сферы ни-восприятия-ни-не-восприятия.
Видишь ли ты, Удайи, хотя бы какие-то путы, большие или малые, об оставлении которых я бы не говорил?”
“Нет, почтенный”.
Так сказал Благословенный.
уважаемый Удайи был доволен и восхитился словами Благословенного.
