К принцу Бодхи

Так мной услышано.

Одно время Благословенный проживал в стране Бхаггов, в Сунсумарагире, в роще Бхесакалы в Оленьем Парке.

И в то время для царевича Бодхи был недавно построен дворец Коканада, и в нём ещё не проживал ни шраман, ни брахман, ни какой-либо другой человек.

И тогда царевич Бодхи обратился к брахманскому ученику Саньджикапутте так:

“Ну же, дорогой Саньджикапутта, отправляйся к Благословенному, поклонись ему от моего имени, упав ему в ноги, спроси от моего имени, свободен ли он от болезни и недуга, здоров ли, силён ли и пребывает ли в комфортном состоянии.

И затем скажи следующее:

“Почтенный, пусть Благословенный с общиной монахов согласится принять от царевича Бодхи приглашение на завтрашний обед”.

“Да, ваше высочество” – ответил Саньджикапутта, отправился к Благословенному и обменялся с ним приветствиями. После обмена вежливыми приветствиями и любезностями он сел рядом и сказал: “Господин Готама, царевич Бодхи выражает почтение, припадая к ногам Благословенного. Он интересуется, свободен ли Благословенный от болезни и недуга, здоров ли, силён ли, и пребывает ли в комфортном состоянии. И он говорит: “Пусть Благословенный с общиной монахов согласится принять от царевича Бодхи приглашение на завтрашний обед”.

Благословенный молча согласился.

И тогда, осознав, что Благословенный согласился, Саньджикапутта встал с сиденья, отправился к царевичу Бодхи, и сказал:

“Я передал отшельнику Готаме твоё приглашение,

и он его принял”.

И затем, как минула ночь, в собственном доме царевича Бодхи приготовили различные виды превосходной еды, а во дворце Коканады была постелена белая ткань вплоть до последней ступени [парадной] лестницы. Тогда он обратился к брахманскому ученику Саньджикапутте:

“Ну же, дорогой Саньджикапутта, отправляйся к Благословенному и объяви, что время пришло:

“Время пришло, почтенный, кушанье готово”.

“Да, ваше высочество” – ответил Саньджикапутта, отправился к Благословенному, и объявил о том, что время пришло: “Время пришло, господин Готама, кушанье готово”.

И тогда, утром, Благословенный оделся, взял чашу и внешнее одеяние и отправился к резиденции царевича Бодхи.

И в то время царевич Бодхи стоял на веранде, ожидая Благословенного.

Когда он увидел Благословенного издали,

он вышел, чтобы встретить его, и поклонился ему. Затем, позволив Благословенному идти впереди, он отправился во дворец Коканады.

Но Благословенный остановился у нижней ступени лестницы.

Царевич Бодхи сказал ему:

“Почтенный, пусть Благословенный наступит на ткань, пусть Высочайший наступит на ткань,

чтобы это привело к моему благополучию и приятному на долгое время”.

Когда так было сказано, Благословенный ничего не ответил.

Во второй раз …

и в третий раз царевич Бодхи сказал ему:

“Почтенный, пусть Благословенный наступит на ткань, пусть Высочайший наступит на ткань,

чтобы это привело к моему благополучию и приятному на долгое время”.

Благословенный посмотрел на уважаемого Ананду.

Уважаемый Ананда сказал царевичу Бодхи:

“Царевич, пусть ткань уберут.

Благословенный не наступит на [эту] полоску ткани.

Татхагата заботится о будущих поколениях”.

Поэтому царевич Бодхи приказал убрать ткань и подготовить сиденья в верхних апартаментах дворца Коканады.

Благословенный и община монахов взошли во дворец Коканады и сели на подготовленные сиденья.

И тогда царевич Бодхи собственноручно обслужил общину монахов во главе с Буддой различными видами превосходной еды.

Когда Благословенный поел и убрал чашу в сторону, царевич Бодхи выбрал более низкое сиденье, сел рядом

и сказал ему:

“Почтенный, у нас была такая мысль:

“Приятное не добыть приятным. Приятное добывается через боль”.

“Царевич, до своего пробуждения, когда я всё ещё был только лишь непробуждённым бодхисаттой, я также думал так:

“Приятное не добыть приятным. Приятное добывается через боль”.

Позже, царевич, будучи всё ещё черноволосым юношей, наделённым благословением молодости на первом этапе жизни, я обрил волосы и бороду, надел жёлтые одежды и оставил жизнь домохозяйскую ради жизни бездомной.

Уйдя в бездомную жизнь, монахи, в поисках благого, ища непревзойдённое состояние высочайшего покоя, я отправился к [отшельнику] Алара Каламе и сказал ему:

Друг Калама, я бы хотел вести святую жизнь в этой Дхамме и Винае”.

Алара Калама ответил:

“Уважаемый может оставаться здесь.

Эта Дхамма такова, что мудрец вскоре сможет войти и пребывать в ней, реализовав для себя посредством прямого знания доктрину своего учителя”.

И вскоре я быстро выучил ту Дхамму.

До той степени, до которой излагалось его учение посредством простой декламации губами и повторения [заученного], я мог говорить со знанием и уверенностью, и я заявлял: “Я знаю и вижу”. И были и другие, кто делал так же.

И тогда я подумал:

“Не только за счёт одной веры Алара Калама заявляет: “Реализовав для себя посредством прямого знания, я вхожу и пребываю в этой Дхамме”.

Вне сомнений, Алара Калама [на самом деле] пребывает, зная и видя эту Дхамму”.

Тогда я отправился к Алара Каламе и сказал:

“Друг Алара, каким образом ты заявляешь, что, реализовав для себя посредством прямого знания, ты входишь и пребываешь в этой Дхамме?”

В ответ на это он заявил о сфере отсутствия всего.

И тогда я подумал:

“Не только Алара Калама имеет веру,

усердие,

памятование,

сосредоточение

и понимание. У меня тоже есть вера, усердие, памятование, сосредоточение и понимание.

Что, если я постараюсь реализовать Дхамму, о которой Алара Калама заявляет, что входит и пребывает в ней, реализовав для себя посредством прямого знания”?

И вскоре я быстро вошёл и пребывал в той Дхамме, реализовав [её] для себя посредством прямого знания.

Тогда я отправился к Алара Каламе и сказал:

“Друг Калама, таким ли образом ты заявляешь, что входишь и пребываешь в этой Дхамме, реализовав [её] для себя посредством прямого знания”?

“Таким образом, друг”.

“Таким же образом, друг, я также вхожу и пребываю в этой Дхамме, реализовав [её] для себя посредством прямого знания”.

“Какое благо для нас, друг, какое огромное благо,

что у нас есть такой уважаемый, как наш товарищ по святой жизни.

Та Дхамма, о которой я заявляю, что вхожу и пребываю в ней, реализовав [её] для себя посредством прямого знания, является [той же самой] Дхаммой, в которую ты входишь и пребываешь, реализовав [её] для себя посредством прямого знания.

И та Дхамма, в которую ты входишь и пребываешь, реализовав [её] для себя посредством прямого знания, является [той же самой], о которой я заявляю, что вхожу и пребываю в ней, реализовав [её] для себя посредством прямого знания.

Так что ты знаешь Дхамму, которую я знаю, и я знаю Дхамму, которую знаешь ты.

Каков я, таков и ты. Каков ты, таков и я.

Ну же, друг! Будем теперь вместе вести эту общину [учеников]”.

Так мой учитель, Алара Калама, поставил меня, своего ученика, наравне с собой, и оказал мне наивысшее почтение.

И тогда я подумал:

“Эта Дхамма не ведёт к утрате очарованности, к бесстрастию, к прекращению, к покою, к прямому знанию, к пробуждению, к ниббане, но [ведёт только] к перерождению в сфере отсутствия всего”.

Не будучи удовлетворённым этой Дхаммой, разочарованный ею, я ушёл.

Будучи всё ещё в поисках благого, ища непревзойдённое состояние высочайшего покоя, я отправился к [отшельнику] Уддака Рамапутте и сказал ему:

Друг, я бы хотел вести святую жизнь в этой Дхамме и Винае”.

Уддака Рамапутта ответил:

“Уважаемый может оставаться здесь.

Эта Дхамма такова, что мудрец вскоре сможет войти и пребывать в ней, реализовав для себя посредством прямого знания доктрину своего учителя”.

И вскоре я быстро выучил ту Дхамму.

До той степени, до которой излагалось его учение посредством простой декламации губами и повторения [заученного], я мог говорить со знанием и уверенностью, и я заявлял: “Я знаю и вижу”. И были и другие, кто делал так же.

И тогда я подумал:

“Не только за счёт одной веры Рама заявляет: “Реализовав для себя посредством прямого знания, я вхожу и пребываю в этой Дхамме”.

Вне сомнений, Рама [на самом деле] пребывает, зная и видя эту Дхамму”.

Тогда я отправился к [отшельнику] Уддака Рамапутте и сказал ему:

“Друг, каким образом Рама заявлял, что, реализовав для себя посредством прямого знания, он входил и пребывал в этой Дхамме?”

В ответ на это Уддака Рамапутта заявил о сфере ни-восприятия-ни-не-восприятия.

И тогда я подумал:

“Не только у Рамы были вера,

усердие,

памятование,

сосредоточение

и понимание. У меня тоже есть вера, усердие, памятование, сосредоточение и понимание.

Что, если я постараюсь реализовать Дхамму, о которой Рама заявляет, что входит и пребывает в ней, реализовав для себя посредством прямого знания”?

И вскоре я быстро вошёл и пребывал в той Дхамме, реализовав [её] для себя посредством прямого знания.

Тогда я отправился к [отшельнику] Уддака Рамапутте и сказал ему:

“Друг, таким ли образом Рама заявлял, что входил и пребывал в этой Дхамме, реализовав [её] для себя посредством прямого знания”?

“Таким образом, друг”.

“Таким же образом, друг, я также вхожу и пребываю в этой Дхамме, реализовав [её] для себя посредством прямого знания”.

“Какое благо для нас, друг, какое огромное благо,

что у нас есть такой уважаемый, как наш товарищ по святой жизни.

Та Дхамма, о которой Рама заявлял, что входил и пребывал в ней, реализовав [её] для себя посредством прямого знания, является [той же самой] Дхаммой, в которую ты входишь и пребываешь, реализовав [её] для себя посредством прямого знания.

И та Дхамма, в которую ты входишь и пребываешь, реализовав [её] для себя посредством прямого знания, является [той же самой], о которой Рама заявлял, что входил и пребывал в ней, реализовав [её] для себя посредством прямого знания.

Так что ты знаешь Дхамму, которую знал Рама, и Рама знал Дхамму, которую знаешь ты.

Каков был Рама, таков и ты. Каков ты, таков был и Рама.

Ну же, друг! Ну же, друг, веди теперь эту общину [учеников]”.

Так мой товарищ по святой жизни, Уддака Рамапутта, поставил меня учителем и оказал мне наивысшее почтение.

И тогда я подумал:

“Эта Дхамма не ведёт к утрате очарованности, к бесстрастию, к прекращению, к покою, к прямому знанию, к пробуждению, к ниббане, но [ведёт только] к перерождению в сфере ни-восприятия-ни-не-восприятия”.

Не будучи удовлетворённым этой Дхаммой, разочарованный ею, я ушёл.

Будучи всё ещё в поисках благого, ища непревзойдённое состояние высочайшего покоя, я странствовал переходами по стране Магадхов, пока со временем не прибыл в Урувелу, в Сенанигаму.

Там я увидел чудесную местность с восхитительной рощей, кристально чистой рекой с приятными пологими берегами и близлежащей деревней для сбора подаяний.

И тогда я подумал:

“Это чудесная местность с восхитительной рощей, кристально чистой рекой с приятными пологими берегами и с близлежащей деревней для сбора подаяний.

Это послужит старанию представителя клана, настроившегося на старание”.

И я сел там, думая:

“Это послужит старанию”.

Затем эти три образа – спонтанные и никогда прежде не слышанные – возникли у меня.

Это как, царевич, если бы мокрый кусок дерева лежал в воде,

и пришёл бы человек с верхней палкой для розжига, думая:

“Я зажгу огонь, я произведу тепло”.

Как ты думаешь, царевич?

Смог бы он разжечь огонь и создать тепло трением верхней палки для розжига в мокром куске дерева, лежащем в воде?”

“Нет, почтенный.

И почему?

Потому что кусок дерева мокрый и лежит в воде.

Со временем человека постигли бы усталость и разочарование”.

“Так и с теми шраманами или брахманами, которые живут, всё ещё телесно не отлучив себя от желаний, и чьё желание, увлечение, любовь, жажда и страсть к желаниям не были полностью отброшены и сдержаны внутренне. Даже если эти почтенные шраманы и брахманы испытывают болезненные, мучительные, пронзающие чувства из-за своего старания, они неспособны на знание и видение [а также] и на непревзойдённое пробуждение. Даже если эти почтенные шраманы и брахманы не испытывают болезненных, мучительных, пронзающих чувств из-за своего старания, они не способны на знание и видение, [а также] и на непревзойдённое пробуждение.

Таким был первый образ, что пришёл ко мне спонтанно, никогда прежде не слышанный.

Затем второй образ спонтанно пришёл ко мне, никогда прежде не слышанный.

Это как, царевич, если бы мокрый кусок дерева лежал на сухой земле вдали от воды,

и пришёл бы человек с верхней палкой для розжига, думая:

“Я зажгу огонь, я произведу тепло”.

Как ты думаешь, царевич?

Смог бы он разжечь огонь и создать тепло трением верхней палки для розжига в мокром куске дерева, лежащем на сухой земле вдали от воды?”

“Нет, почтенный.

И почему?

Потому что кусок дерева мокрый, хоть и лежит на сухой земле вдали от воды.

Со временем человека постигли бы усталость и разочарование”.

“Так и с теми шраманами или брахманами, которые живут, телесно отлучив себя от желаний, но чьё желание, увлечение, любовь, жажда и страсть к желаниям не были полностью отброшены и сдержаны внутренне. Даже если эти почтенные шраманы и брахманы испытывают болезненные, мучительные, пронзающие чувства из-за своего старания, они неспособны на знание и видение [а также] и на непревзойдённое пробуждение. Даже если эти почтенные шраманы и брахманы не испытывают болезненных, мучительных, пронзающих чувств из-за своего старания, они не способны на знание и видение, [а также] и на непревзойдённое пробуждение.

Таким был второй образ, что пришёл ко мне спонтанно, никогда прежде не слышанный.

Затем третий образ спонтанно пришёл ко мне, никогда прежде не слышанный.

Это как, царевич, если бы сухой, высохший кусок дерева лежал на сухой земле вдали от воды,

и пришёл бы человек с верхней палкой для розжига, думая:

“Я зажгу огонь, я произведу тепло”.

Как ты думаешь, царевич?

Смог бы он разжечь огонь и создать тепло трением верхней палки для розжига в сухом, высохшем куске дерева, лежащем на сухой земле вдали от воды?”

“Да, почтенный.

И почему?

Потому что кусок дерева сухой, высохший и лежит на сухой земле вдали от воды.

“Так и с теми шраманами или брахманами, которые живут, телесно отлучив себя от желаний, и чьё желание, увлечение, любовь, жажда и страсть к желаниям были полностью отброшены и сдержаны внутренне. Даже если эти почтенные шраманы и брахманы испытывают болезненные, мучительные, пронзающие чувства из-за своего старания, они способны на знание и видение [а также] и на непревзойдённое пробуждение. Даже если эти почтенные шраманы и брахманы не испытывают болезненных, мучительных, пронзающих чувств из-за своего старания, они способны на знание и видение [а также] и на непревзойдённое пробуждение.

Таким был третий образ, что пришёл ко мне спонтанно, никогда прежде не слышанный.

Таковы были три образа, спонтанные и никогда прежде не слышанные, что возникли у меня.

И тогда я подумал:

“Что, если я, стиснув зубы и поджав к нёбу язык, собью, сдержу и сокрушу свой ум своим умом?”

Так я принимал только чуть-чуть пищи, только горсть бобового супа, супа из чечевицы, супа из вика или супа из гороха.

По мере того как я делал так, пот лился ручьём из подмышек.

Это как сильный человек, схватив слабого за голову или плечи, мог бы сбивать его, сдерживать и сокрушать, –

Так и я, стиснув зубы и поджав к нёбу язык, сбивал, сдерживал и сокрушал свой ум своим умом, и пот лился ручьём из подмышек.

И хотя неутомимое усердие было зарождено мной и утверждено неослабевающее памятование, моё тело было взволновано и неспокойно, поскольку я был истощён болезненным старанием.

И тогда я подумал:

“Что, если я буду практиковать медитацию не-дыхания?”

Так я прекратил вдохи и выдохи носом и ртом.

И по мере того как я делал так, громкий звук ветров исходил из моих ушей.

Это как из раздувающихся мехов кузнеца исходит громкий звук, – точно так же, когда я прекратил вдохи и выдохи носом и ртом, громкий звук ветров исходил из моих ушей.

И хотя неутомимое усердие было зарождено мной и утверждено неослабевающее памятование, моё тело было взволновано и неспокойно, поскольку я был истощён болезненным старанием.

И тогда я подумал:

“Что, если я дальше буду практиковать медитацию не-дыхания?”

Тогда я прекратил вдохи и выдохи носом, ртом и ушами.

И по мере того как я делал так, жестокие ветры прорезали мою голову.

Это как если бы сильный человек сокрушил мою голову концом острого меча, – точно так же, когда я прекратил вдохи и выдохи носом, ртом и ушами, жестокие ветры прорезали мою голову.

И хотя неутомимое усердие было зарождено мной и утверждено неослабевающее памятование, моё тело было взволновано и неспокойно, поскольку я был истощён болезненным старанием.

И тогда я подумал:

“Что, если я дальше буду практиковать медитацию не-дыхания?”

Тогда я прекратил вдохи и выдохи носом, ртом и ушами.

По мере того как я делал так, жестокие боли возникали в моей голове.

Это как если бы сильный человек затягивал на моей голове тюрбан из прочных кожаных ремней, – точно так же, когда я прекратил вдохи и выдохи носом, ртом и ушами, жестокие боли возникали в моей голове.

И хотя неутомимое усердие было зарождено мной и утверждено неослабевающее памятование, моё тело было взволновано и неспокойно, поскольку я был истощён болезненным старанием.

И тогда я подумал:

“Что, если я дальше буду практиковать медитацию не-дыхания?”

Тогда я прекратил вдохи и выдохи носом, ртом и ушами.

По мере того как я делал так, жестокие ветры вскрывали мой живот.

Это как если бы умелый мясник или его ученик вскрывали брюхо быка острым мясницким ножом, – точно так же, когда я прекратил вдохи и выдохи носом, ртом и ушами, жестокие ветры вскрывали мой живот.

И хотя неутомимое усердие было зарождено мной и утверждено неослабевающее памятование, моё тело было взволновано и неспокойно, поскольку я был истощён болезненным старанием.

И тогда я подумал:

“Что, если я дальше буду практиковать медитацию не-дыхания?”

Тогда я прекратил вдохи и выдохи носом, ртом и ушами.

По мере того как я делал так, моё тело жестоко горело.

Это как если бы два сильных человека, схватив слабого человека за руки, поджаривали его над ямой с горячими углями, – точно так же, когда я прекратил вдохи и выдохи носом, ртом и ушами, в моём теле было жестокое горение.

И хотя неутомимое усердие было зарождено мной и утверждено неослабевающее памятование, моё тело было взволновано и неспокойно, поскольку я был истощён болезненным старанием.

Божества, увидев меня, сказали:

“Отшельник Готама мёртв”.

Третьи божества сказали:

“Он не мёртв, но умирает”.

Третьи божества сказали:

“Он ни мёртв, ни умирает, а он – арахант, потому что таким образом живут араханты”.

И тогда я подумал:

“Что, если я буду практиковать полностью без пищи?”

Тогда божества пришли ко мне и сказали:

“Почтенный, пожалуйста, не практикуйте полностью без пищи.

Если вы сделаете так, мы будем вливать через ваши поры кожи божественное питание, и на этом вы выживете”.

И тогда я подумал:

“Если бы я заявил об абсолютном голодании, а эти божества стали бы вливать через поры моей кожи божественное питание, то я солгал бы [сам себе]”.

А потому я приказал им уйти, сказав: “Довольно”.

И тогда я подумал:

“Что, если я буду принимать только чуть-чуть пищи за один раз, только горсть бобового супа, супа из чечевицы, супа из вика или супа из гороха?”

Так я принимал только чуть-чуть пищи, только горсть бобового супа, супа из чечевицы, супа из вика или супа из гороха.

Моё тело стало неимоверно истощено.

Из-за того, что я так мало ел, мои члены тела стали похожи на соединённые части стеблей лозы или стеблей бамбука.

Из-за того, что я так мало ел, мои ягодицы стали похожи на верблюжье копыто…

мой позвоночник выступал, словно ожерелье из бусин…

мои рёбра выперли наружу, будто балки старого сарая без крыши…

Из-за того, что я так мало ел, блеск моих глаз утонул в глазницах, точно блеск воды, что утонул в глубоком колодце.

Из-за того, что я так мало ел, кожа моей головы сморщилась и иссохла, это как зелёная горькая тыква высыхает и сморщивается на солнце и ветре.

Из-за того, что я так мало ел, кожа моего живота настолько прилипла к позвоночнику, что когда я трогал живот, то касался также и позвоночника, а когда я трогал позвоночник, то касался также и кожи живота.

Из-за того, что я так мало ел, если я мочился или испражнялся, я там же падал лицом вниз.

Из-за того, что я так мало ел, если я хотел расслабить тело, потерев его части руками, сгнившие у корней волосы выпадали с моего тела по мере того, как я его растирал.

Люди, видя меня, говорили: “Отшельник Готама – чёрный”.

Другие говорили: “Отшельник Готама не чёрный. Он коричневый”.

Ещё другие говорили: “Отшельник Готама ни чёрный, ни коричневый, у отшельника Готамы золотистая кожа”.

Вот как сильно испортился чистый и яркий цвет моей кожи – из-за того, что я так мало ел.

И тогда я подумал:

“Какие бы шраманы и брахманы в прошлом ни испытывали болезненных, мучительных, пронзающих чувств из-за старания, это [моё болезненное чувство] – наивысшее, сильнее его нет. Какие бы шраманы и брахманы будущего ни испытали болезненных, мучительных, пронзающих чувств из-за старания, это [моё болезненное чувство] – наивысшее, сильнее его нет. Какие бы шраманы и брахманы настоящего ни испытывали болезненных, мучительных, пронзающих чувств из-за старания, это [моё болезненное чувство] – наивысшее, сильнее его нет.

Но этими мучительными аскезами я не достиг какого-либо сверхчеловеческого состояния, какого-либо отличия в знании и видении, достойного благородных.

Может ли существовать иной путь к пробуждению?”

И тогда я подумал:

“Я помню, как однажды, когда мой отец из клана Сакьев работал, я сидел в прохладной тени миртового дерева, и тогда, отстранённый от желаний, отстранённый от неблагих состояний [ума], я вошёл и пребывал в первой джхане, которая сопровождалась направлением и удержанием [ума на объекте медитации] с озарённостью и приятным, что возникли из-за [этой] отстранённости.

Могло ли это быть путём к пробуждению?”

Вслед за этим воспоминанием пришло озарение:

-“Воистину, это путь к пробуждению!”

И тогда я подумал:

“Так почему я боюсь этого приятного [джханы], которое не имеет ничего общего ни с желанием, ни с неблагими состояниями [ума]?”

И тогда я подумал:

“Я не боюсь этого приятного, ведь оно не имеет ничего общего ни с желанием, ни с неблагими состояниями [ума]”.

И тогда я подумал:

“Непросто достичь этого приятного с настолько истощённым телом. Что, если я приму какую-нибудь твёрдую пищу – немного варёного риса и каши?”

Так я принял твёрдую пищу – немного варёного риса и каши.

В то время пять монахов, которые ухаживали за мной, думали:

“Если наш отшельник Готама достигнет какого-либо высшего состояния, он скажет нам”.

Но когда они увидели, как я ем твёрдую пищу – немного варёного риса и каши, – они в отвращении покинули меня, думая так:

“Отшельник Готама теперь живёт в роскоши. Он оставил своё старание и вернулся к роскоши”.

И затем, когда я поел твёрдой пищи и восполнил силы, отстранённый от желаний, отстранённый от неблагих состояний [ума], я вошёл и пребывал в первой джхане, которая сопровождалась направлением и удержанием [ума на объекте медитации] с озарённостью и приятным, что возникли из-за [этой] отстранённости.

С угасанием направления и удержания [ума на объекте] я вошёл и пребывал во второй джхане…

третьей джхане…

четвёртой джхане…

Когда мой ум стал таким сосредоточенным, очищенным, ярким, безупречным, избавленным от недостатков, гибким, податливым, устойчивым и непоколебимым, я направил его к знанию воспоминаний прошлых жизней.

Я вспомнил свои многочисленные прошлые жизни. Одну, две, три, четыре, пять, десять, двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят, сто, тысячу, сто тысяч, многие циклы свёртывания мира, многие циклы развёртывания мира, многие циклы свёртывания и развёртывания мира. Так я вспомнил свои многочисленные прошлые жизни в подробностях и деталях.

Это было первым истинным знанием, которое я обрёл в первую стражу ночи.

Неведение было выдворено; истинное знание появилось; тьма была выдворена, возник свет – так происходит с тем, кто пребывает прилежным, старательным и решительным.

Когда мой ум стал таким сконцентрированным, очищенным, ярким, незапятнанным, лишенным нечистоты, гибким, покоренным, устойчивым и погруженным в неколебимость, я направил к знанию смерти и перерождения существ.

Посредством божественного видения, очищенного и превосходящего человеческое, я увидел как существа покидают жизнь и перерождаются, и распознал низменных и высоких, прекрасных и уродливых, в благом уделе и в неблагом уделе. Я понял, как существа переходят [из жизни в жизнь] в соответствии с их поступками.

Это было вторым истинным знанием, которое я обрёл в среднюю стражу ночи. Неведение было выдворено; истинное знание появилось; тьма была выдворена, возник свет – так происходит с тем, кто пребывает прилежным, старательным и решительным.

Когда мой ум стал таким сконцентрированным — очищенным, ярким, незапятнанным, лишенным нечистоты, гибким, покоренным, устойчивым и погруженным в неколебимость, я направил его к знанию уничтожения пятен [умственных загрязнений].

Так 'это - боль' как-есть познал, 'это - боли-скапливание' как-есть познал, 'это - боли-устранение' как-есть познал, 'это к боли-устранению ведущая практика' как-есть познал;

'эти - выделения' как-есть познал, 'это - выделения-скапливание' как-есть познал, 'это - выделения-устранение' как-есть познал, 'это к выделения-устранению ведущая практика' как-есть познал.

У меня так знающего так видящего от желания-выделения в том числе ум высвободился, от вовлечённости-выделения в том числе ум высвободился, от неразличения-выделения в том числе ум высвободился.

Когда он освободился, пришло знание: “Он освобождён”.

Я напрямую познал: “Рождение уничтожено, святая жизнь прожита, сделано то, что следовало сделать, не будет более появления в каком-либо состоянии существования”.

Это было третьим истинным знанием, которое я обрёл в последнюю стражу ночи.

Неведение было выдворено; истинное знание появилось; тьма была выдворена, возник свет – так происходит с тем, кто пребывает прилежным, старательным и решительным.

И тогда я подумал:

“Это Дхамма, которой я достиг, – глубока, трудно узреть её, трудно понять, [она] умиротворённа и возвышенна, недостижима одним лишь рассуждением, утончённа, может быть пережита [только] мудрыми.

Но это поколение наслаждается привязанностью, лелеет наслаждение в привязанности, радуется привязанности.

Такому поколению эту истину трудно узреть, то есть специфическую обусловленность, зависимое возникновение.

И эту истину [ему] также трудно узреть, то есть, успокоение всех составляющих, оставление всех обретений, уничтожение жажды, бесстрастие, прекращение, ниббану.

Если бы я стал учить Дхамме и [при этом] другие не поняли бы меня, это было бы утомительно для меня, это было бы хлопотно”.

И в этой связи такие поразительные строфы, никогда не слышанные прежде, спонтанно пришли ко мне:

Довольно с меня Дхамме учить,

Что даже мне далась нелегко.

Не сможет её никогда воспринять

Жаждой и злобою кто лишь живёт.

Окрашенный жаждой, окутанный тьмой,

Не сможет глубокую Дхамму узреть,

Она глубока, утончённа, трудна,

И против течения мира идёт.

Когда я помыслил так, мой ум склонился к бездействию, а не к обучению [других] Дхамме.

И тогда, монахи, Брахма Сахампати, [напрямую] познав своим собственным умом мысль в моём уме, подумал:

“Ах! Мир пропал! Мир падёт! Ведь ум Татхагаты, совершенного и Правильно Пробуждённого, склоняется к бездействию, а не к обучению Дхамме”.

И тогда, также быстро, как сильный человек мог бы распрямить согнутую руку или согнуть распрямлённую, Брахма Сахампати исчез из мира брахм и возник передо мной.

Закинув внешнее одеяние за плечо, встав на правое колено, сложив ладони в почтительном приветствии ко мне, он сказал:

“Почтенный, пусть Благословенный обучает Дхамме. Пусть Высочайший обучает Дхамме.

Есть существа, у которых мало пыли в глазах и которые падут, поскольку не услышат Дхамму.

Будут те, которые поймут Дхамму”.

Так сказал Брахма Сахампати.

И сказав это, он далее добавил:

В прошлом возникла Магадхов среди

Ложная Дхамма от тех, кто нечист.

Так распахни же в Бессмертное дверь,

Пусть же услышат ту Дхамму они, что Не-Имеющий-Пятен открыл.

Вот, как стоящий на пике горы

Может увидеть людей всех вокруг,

Так же, Мудрейший, Всевидящий Взор,

В Дхаммы дворец вознесётся пускай.

Пусть Беспечальный узрит же людей,

Тех, что печалью поглощены, смертью, рождением кто угнетён.

Восстань же, Герой! В бою победивший, вожак каравана,

Скитайся же по миру, долг свой Отдавший,

Учи своей Дхамме, о Благословенный,

Найдутся такие, кто сможет понять!

И тогда я, услышав просьбу Брахмы, из сострадания к существам обозрел мир оком Будды.

Обозрев мир оком Будды, я увидел существ, у которых мало пыли в глазах и много пыли в глазах, с сильными качествами и со слабыми качествами, с хорошими свойствами и с плохими свойствами, которых легко обучать и которых трудно обучать, и некоторых, кто пребывал в видении неодобрения и страха перед иным миром.

Это как в озере с голубыми, или красными, или белыми лотосами некоторые лотосы, которые родились и выросли в воде, расцветают, будучи погружёнными в воду, так и не взойдя над поверхностью воды, некоторые лотосы родились в воде, растут в воде и покоятся на поверхности воды; и некоторые лотосы, которые родились в воде и росли в воде, всходят над водой и находятся там, будучи не замочены водой.

Тогда я ответил Брахме Сахампати строфой:

Открыты в Бессмертное для них врата:

Пусть ухо склоняющий веру взрастит.

Предвидев проблемы, я, Брахма, молчал

О Дхамме возвышенной и уточнённой.

И тогда Брахма Сахампати подумал: “Благословенный согласился с моей просьбой обучать Дхамме”. Затем он поклонился мне и исчез прямо на том самом месте.

И тогда я подумал:

“Кого мне следует первого научить Дхамме?

Кто поймёт эту Дхамму быстро?”

И тогда я подумал:

“Алара Калама мудр, умён, проницателен. Долгое время у него было мало пыли в глазах.

Что, если я первого научу Дхамме Удакка Рамапутту?

Он поймёт её быстро”.

Тогда божества подошли ко мне и сказали:

“Почтенный, Алара Калама скончался семь дней назад”.

И знание и видение [также] возникли у меня:

“Алара Калама скончался семь дней назад”.

И тогда я подумал:

“Велика утрата Алара Каламы.

Если бы он услышал эту Дхамму, он бы понял её быстро”.

И тогда я подумал:

“Кого мне следует первого научить Дхамме?

Кто поймёт эту Дхамму быстро?”

И тогда я подумал:

“Уддака Рамапутта мудр, умён, проницателен. Долгое время у него было мало пыли в глазах.

Что, если я первого научу Дхамме Удакка Рамапутту?

Он поймёт её быстро”.

Тогда божества подошли ко мне и сказали:

“Почтенный, Уддака Рамапутта скончался прошлой ночью”.

И знание и видение [также] возникли у меня:

“Уддака Рамапутта скончался прошлой ночью”.

И тогда я подумал:

“Велика утрата Уддаки Рамапутты.

Если бы он услышал эту Дхамму, он бы понял её быстро”.

И тогда я подумал:

“Кого мне следует первого научить Дхамме?

Кто поймёт эту Дхамму быстро?”

И тогда я подумал:

“Монахи из группы пяти были очень полезны, они прислуживали мне, когда я был вовлечён в старания.

Что, если я первых научу Дхамме их?”

И тогда я подумал:

“Где сейчас проживают монахи из группы пяти?”

И божественным глазом, очищенным и превосходящим человеческий, я увидел, что они проживали в Варанаси, в Оленьем парке, в Исипатане.

Затем, монахи, когда я побыл в Урувеле столько, сколько считал нужным, я отправился странствовать переходами в направлении Варанаси.

По дороге между Гаей и местом пробуждения меня увидел адживака Упака

и сказал:

“Друг, черты [твоего лица] чисты, цвет твоей кожи чистый и яркий.

Под чьим [учительством] ты ушёл в бездомную жизнь, друг? Кто твой Учитель? Чьей Дхаммы ты придерживаешься?”

Я ответил Упаке строфами:

Я тот, кто знает всё, кто всё преодолел,

Отбросив всё, ничем я не запачкан.

Освобождён я угасаньем жажды.

Если я [сам] познал всё это для себя,

Кого учителем тогда назвать могу?

Нет у меня учителя, подобного мне нет.

В мирах со всеми божествами

Соперника мне нет.

Никто со мною в этом мире не сравнится.

Учитель [в этом мире] величайший.

Один единственный я Пробуждённый,

Потухло пламя, полностью угасло.

И ныне направляюсь в город Каси,

Чтоб привести в движение Дхаммы Колесо.

И в мире в том, что [снова] стал ослепшим,

Я собираюсь бить в Бессмертья барабан.

[Упака ответил]: “Судя по твоим заявлениям, друг, ты должен быть Вселенским Победителем”.

[Благословенный ответил]: Победоносные подобны мне,

Достигли разрушения пятен.

Все состояния плохие одолел,

Вот почему, Упака, я победоносный.

Когда так было сказано, адживака Упака сказал: “Пусть будет так, друг”. Покачав головой, он свернул на боковую дорогу и ушёл.

Далее, монахи, странствуя переходами, со временем я прибыл в Варанаси, в Олений парк, в Исипатану

И подошёл к монахам из группы пяти. Монахи увидели меня издали

и между собой решили:

“Друзья, вот идёт отшельник Готама, который проживает в роскоши, который отбросил своё старание, вернулся к роскоши.

Не следует кланяться ему, вставать перед ним, принимать его чашу и внешнее одеяние,

но можно приготовить для него сиденье. Если он захочет, может присесть”.

Однако, когда я подошёл, те монахи не смогли сдержать своего уговора.

Один вышел повстречать меня и взял мою чашу и внешнее одеяние, другой приготовил сиденье, ещё другой выставил воду для [мытья] ног.

Однако они обратились ко мне по имени и [словом] “друг”.

Когда так было сказано, я спросил их:

“Монахи, не обращайтесь к Татхагате по имени и [словом] “друг”.

Татхагата – совершенный, Правильно Пробуждённый.

Послушайте монахи, Бессмертное было достигнуто. Я буду наставлять вас, я буду учить вас Дхамме.

Практикуя в соответствии с наставлением, реализовав для себя здесь и сейчас посредством прямого знания, вы вскоре войдёте и будете пребывать в высочайшей цели святой жизни, ради которой представители клана праведно оставляют жизнь домохозяйскую ради жизни бездомной”.

Когда так было сказано, монахи из группы пяти ответили мне так:

“Друг Готама, поведением, практикой, исполнением аскез, которые ты предпринимал, ты не достиг каких-либо сверхчеловеческих состояний, какого-либо отличия в знании и видении, что достойно благородных. Поскольку ты теперь проживаешь в роскоши, оставив своё старание, вернувшись к роскоши, как могло произойти так, что ты достиг каких-либо сверхчеловеческих состояний, какого-либо отличия в знании и видении, что достойно благородных?”

Когда так было сказано, я спросил их:

“Татхагата не проживает в роскоши, как и не оставил своего старания и не вернулся к роскоши.

Татхагата – совершенный, Правильно Пробуждённый.

Послушайте монахи, Бессмертное было достигнуто. Я буду наставлять вас, я буду учить вас Дхамме.

Практикуя в соответствии с наставлением, реализовав для себя здесь и сейчас посредством прямого знания, вы вскоре войдёте и будете пребывать в высочайшей цели святой жизни, ради которой представители клана праведно оставляют жизнь домохозяйскую ради жизни бездомной”.

И во второй раз монахи из группы пяти сказали мне:

“Друг Готама, поведением, практикой… как могло произойти так, что ты достиг каких-либо сверхчеловеческих состояний, какого-либо отличия в знании и видении, что достойно благородных?”

И во второй раз я сказал им:

“Татхагата не проживает в роскоши… жизнь домохозяйскую ради жизни бездомной”.

И в третий раз монахи из группы пяти сказали мне:

“Друг Готама, поведением, практикой… как могло произойти так, что ты достиг каких-либо сверхчеловеческих состояний, какого-либо отличия в знании и видении, что достойно благородных?”

Когда так было сказано, я спросил их:

“Монахи, слышали ли вы, чтобы я говорил так прежде?”

“Нет, почтенный”.

“Монахи, Татхагата – совершенный, Правильно Пробуждённый.

Послушайте монахи, Бессмертное было достигнуто. Я буду наставлять вас, я буду учить вас Дхамме.

Практикуя в соответствии с наставлением, реализовав для себя здесь и сейчас посредством прямого знания, вы вскоре войдёте и будете пребывать в высочайшей цели святой жизни, ради которой представители клана праведно оставляют жизнь домохозяйскую ради жизни бездомной”.

Я смог убедить монахов из группы пяти.

И затем иногда я наставлял двух монахов, пока трое других ходили за подаяниями,

и мы шестеро жили на то, что те трое монахов приносили с хождения за подаяниями.

Иногда я наставлял трёх монахов, пока другие двое ходили за подаяниями,

И мы шестеро жили на то, что те двое монахов приносили с хождения за подаяниями.

И затем монахи группы из пяти, вскоре после того, как они были обучены и наставлены мной, реализовав это для себя посредством прямого знания, здесь и сейчас вошли и пребывали в высочайшей цели святой жизни, ради которой представители клана праведно оставляют жизнь домохозяйскую ради жизни бездомной”.

Когда так было сказано, царевич Бодхи сказал Благословенному:

“Почтенный, когда монах находит Татхагату, который тренировал бы его, то сколько времени нужно на то, чтобы он, реализовав это для себя посредством прямого знания, здесь и сейчас вошёл бы пребывал в высочайшей цели святой жизни, ради которой представители клана праведно оставляют жизнь домохозяйскую ради жизни бездомной?”

“В этом случае, царевич, я задам тебе встречный вопрос. Отвечай так, как посчитаешь нужным.

Как ты думаешь, царевич?

Умелый ли ты в искусстве владения прутом для подгонки во время езды на слоне?”

“Да, почтенный”.

“Как ты думаешь, царевич?

Это как если бы сюда пришёл человек и подумал:

“Царевич Бодхи знает искусство владения прутом для подгонки во время езды на слоне.

Я буду обучаться у него этому искусству”.

Если бы у него не было веры,

то он бы не достиг того, что может быть достигнуто тем, у кого есть вера.

Если бы у него было много болезней,

он бы не достиг того, что может быть достигнуто тем, кто свободен от болезней.

Если бы он был неискренним и лживым,

то он бы не достиг того, что может быть достигнуто тем, кто честный и искренний.

Если бы он был ленив,

то он бы не достиг того, что может быть достигнуто тем, кто усерден.

Если бы он был не понимающим,

то он бы не достиг того, что может быть достигнуто тем, кто понимающий.

Как ты думаешь, царевич?

Мог бы этот человек обучаться у тебя искусству владения прутом для подгонки во время езды на слоне?”

“Почтенный, даже если бы у него был бы один такой недостаток, он не смог бы обучаться у меня, так что уж говорить о пяти?”

“Как ты думаешь, царевич?

Это как если бы сюда пришёл человек и подумал:

“Царевич Бодхи знает искусство владения прутом для подгонки во время езды на слоне.

Я буду обучаться у него этому искусству”.

Если бы у него была вера,

то он бы достиг того, что может быть достигнуто тем, у кого есть вера.

Если бы у него не было много болезней,

он бы достиг того, что может быть достигнуто тем, кто свободен от болезней.

Если бы он был честным и искренним,

то он бы достиг того, что может быть достигнуто тем, кто честный и искренний.

Если бы он был усердным,

то он бы достиг того, что может быть достигнуто тем, кто усерден.

Если бы он был понимающим,

то он бы достиг того, что может быть достигнуто тем, кто понимающий.

Как ты думаешь, царевич?

Мог бы этот человек обучаться у тебя искусству владения прутом для подгонки во время езды на слоне?”

“Почтенный, даже если бы у него было хотя бы одно из этих качеств, он смог бы обучаться у меня, так что уж говорить о пяти?”

“Точно также, царевич, есть эти пять аспектов старания.

Какие пять?

Вот благородный ученик обладает верой, он верит в пробуждение Татхагаты:

“Благословенный – это тот, кто достиг совершенства, Правильно Пробуждённый, совершенный в истинном знании и поведении, высочайший, знаток миров, непревзойдённый вожак тех, кто должен обуздать себя, учитель богов и людей, пробуждённый, благословенный”.

Далее, он свободен от болезней и недугов, обладает хорошим пищеварением, которое ни слишком холодное, ни слишком тёплое, но среднее, а также способен выдержать нагрузку от старания.

Далее, он честный и искренний, он как-есть раскрывает себя Учителю и своим товарищам по святой жизни.

Он усерден в оставлении неблагих состояний [ума] и в осуществлении благих состояний. Он твёрд, устойчив в старании, настойчив во взращивании благих состояний.

Он понимающий. Он наделён пониманием в отношении возрастания и исчезновения – благородной, проникающей, ведущей к полному исчерпанию боли.

Таковы пять аспектов старания.

Царевич, когда монах, который наделён этими пятью аспектами старания, находит Татхагату, чтобы тренировать его, он может пребывать, [тренируясь],

семь лет, после чего, реализовав это для себя посредством прямого знания, здесь и сейчас он войдёт и будет пребывать в высочайшей цели святой жизни, ради которой представители клана праведно оставляют жизнь домохозяйскую ради жизни бездомной.

Но отставим в сторону эти семь лет, царевич.

Когда монах, который наделён этими пятью аспектами старания находит Татхагату, чтобы тренировать его, он может пребывать, [тренируясь],

шесть лет, после чего, реализовав это для себя посредством прямого знания, здесь и сейчас он войдёт и будет пребывать в высочайшей цели святой жизни, ради которой представители клана праведно оставляют жизнь домохозяйскую ради жизни бездомной.

…один год…

Но отставим в сторону один год, царевич.

Царевич, когда монах, который наделён этими пятью аспектами старания, находит Татхагату, чтобы тренировать его, он может пребывать, [тренируясь],

семь месяцев, после чего, реализовав это для себя посредством прямого знания, здесь и сейчас он войдёт и будет пребывать в высочайшей цели святой жизни, ради которой представители клана праведно оставляют жизнь домохозяйскую ради жизни бездомной.

…дин день и [одну] ночь…

Но отставим в сторону дин день и [одну] ночь, царевич.

Когда монах, который наделён этими пятью аспектами старания находит Татхагату, чтобы тренировать его, то тогда, получив наставления вечером, он может прийти к отличию [уже] утром. Получив наставление утром, он может прийти к отличию [уже] вечером”.

Когда так было сказано, царевич Бодхи сказал Благословенному:

“О, Будда! О, Дхамма! О, как прекрасно провозглашена Дхамма!

Ведь тот, кто получил наставления вечером, может прийти к отличию [уже] утром, а тот, кто получил наставления утром, может прийти к отличию [уже] вечером”.

Когда так было сказано, брахманский ученик Саньджикапутта сказал царевичу Бодхи:

“Почтенный Бодхи говорит: “О, Будда! О, Дхамма! О, как прекрасно провозглашена Дхамма!”

Но он не говорит: “Я принимаю прибежище в господине Готаме, а также в Дхамме и в Сангхе монахов”.

“Я не говорю так, дорогой Саньджикапутта, я не говорю так.

Я слышал и выучил это из уст своей матери:

Одно время Благословенный проживал в Косамби в Парке Гхоситы.

И тогда моя мать, будучи беременной, отправилась к Благословенному, поклонилась ему, села рядом и сказала ему:

“Почтенный, царевич или царевна в моей утробе, не важно кто, принимает прибежище в Благословенном, прибежище в Дхамме, и прибежище в Сангхе монахов.

Пусть Благословенный помнит [ребёнка] как мирского последователя, принявшего в нём прибежище с этого дня и на всю жизнь”.

А также однажды Благословенный проживал здесь, в стране Бхаггов, в Сунсумарагире, в роще Бхесакалы, в Оленьем Парке.

И тогда моя нянька, носившая меня на бедре, отправилась к Благословенному, поклонилась ему, встала рядом и сказала ему:

“Почтенный, этот царевич Бодхи принимает прибежище в Благословенном, прибежище в Дхамме и прибежище в Сангхе монахов.

Пусть Благословенный помнит его как мирского последователя, принявшего в нём прибежище с этого дня и на всю жизнь”.

И теперь, дорогой Саньджикапутта, в третий раз я принимаю прибежище в Благословенном, прибежище в Дхамме и прибежище в Сангхе монахов.

Пусть Благословенный помнит меня как мирского последователя, принявшего в нём прибежище с этого дня и на всю жизнь”.