Саммаса Сутта
Так мной услышано.
Одно время Благословенный располагается в стране Куру, где находился город под названием Каммасадамма.
Там Благословенный обратился к монахам так:
“Монахи!”
“Достопочтенный” – те монахи Благословенному ответили.
Благословенный сказал:
“Занимаетесь ли вы внутренним изучением, монахи?”
Когда так было сказано, один монах ответил Благословенному:
“Почтенный, я занимаюсь внутренним изучением”.
“И каким образом, монах, ты занимаешься внутренним изучением?”
Затем монах объяснил,
но то, как он объяснил это, не устроило Благословенного.
Тогда уважаемый Ананда сказал:
“Сейчас подходящий момент для этого, Благословенный! Сейчас подходящий момент для этого, Счастливый!
Пусть Благословенный объяснит внутреннее изучение. Услышав это от Благословенного, монахи запомнят это”.
“Тогда слушайте внимательно, Ананда, я буду говорить”.
“Да, почтенный” – ответили монахи.
Благословенный сказал:
“Вот, монахи, занимаясь внутренним изучением, монах изучает так:
“Многочисленные различные виды боли, которые возникают в мире, [возглавляемы] старением-и-смертью.
В чём источник этой боли, в чём скапливаине, из чего порождается и проистекает? Что наличествует, так что старение-и-смерть возникает? Чего не наличествует, так что старения-и-смерти не возникает?”
По мере того как он изучает, он понимает так:
“Многочисленные различные виды боли, которые возникают в мире, [возглавляемы] старением-и-смертью.
Эта боль имеет обретение своим источником, обретение своим происхождением, она порождается и проистекает из обретения. Когда есть обретение, то старение-и-смерть возникает. Когда нет обретения, то старения-и-смерти не возникает.
Он понимает старение-и-смерть, его источник, его прекращение, и [то, что] путь, ведущий к этому, соответствует его прекращению.
Он практикует таким образом и ведёт себя соответствующе.
Такой [монах] зовётся монахом, который практикует ради всецелого правильного исчерпания боли, ради прекращения старения-и-смерти.
Затем, занимаясь внутренним изучением, он изучает так:
“В чём источник этого обретения, в чём его происхождение, из чего оно порождается и проистекает? Что наличествует, так что обретение возникает? Чего не наличествует, так что обретения не возникает?”
По мере того как он изучает, он понимает так:
“Обретение имеет жажду своим источником, жажду своим происхождением, оно порождается и проистекает из жажды. Когда есть жажда, то обретение возникает. Когда нет жажды, то обретения не возникает”.
Он понимает обретение, его источник, его прекращение, и [то, что] путь, ведущий к этому, соответствует его прекращению.
Он практикует таким образом и ведёт себя соответствующе.
Такой [монах] зовётся монахом, который практикует ради всецелого правильного исчерпания боли, ради прекращения обретений.
Затем, занимаясь внутренним изучением, он изучает так:
“Когда возникает эта жажда, где она возникает? Когда она утверждается, то на чём она утверждается?”
По мере того как он изучает, он понимает так:
“Что-либо в мире, имеющее приятную и неприятную природу: вот где эта жажда возникает, когда она возникает. Именно здесь она утверждается, когда она утверждается.
И что в мире имеет приятную и неприятную природу?
Глаз имеет приятную и неприятную природу в мире: именно здесь эта жажда возникает, когда она возникает. Именно здесь она утверждается, когда она утверждается.
Точно также ухо…
нос…
язык…
тело…
ум имеет приятную и неприятную природу в мире: именно здесь эта жажда возникает, когда она возникает. Именно здесь она утверждается, когда она утверждается”.
Монахи, любые шраманы и брахманы в прошлом, которые считали [что-либо] в мире, имеющее приятную и неприятную природу, как надёжное, как приятное, как “я”, как здоровое, как безопасное –
[все] они взращивали жажду.
Взращивая жажду, они взращивали обретение.
Взращивая обретение, они взращивали боль.
Взращивая боль, они не были свободны от рождения, старения и смерти. Они не были свободны от страдания, плача, боли, недовольства и тоски. Они не были свободны от боли, я говорю вам.
Любые шраманы и брахманы в будущем, которые будут считать [что-либо] в мире, имеющее приятную и неприятную природу, как надёжное, как приятное, как “я”, как здоровое, как безопасное –
[все] они будут взращивать жажду.
Взращивая жажду, они будут взращивать обретение.
Взращивая обретение, они будут взращивать боль.
Взращивая боль, они не будут свободны от рождения, старения и смерти. Они не будут свободны от страдания, плача, боли, недовольства и тоски. Они не будут свободны от боли, я говорю вам.
Любые шраманы и брахманы в настоящем, которые считают [что-либо] в мире, имеющее приятную и неприятную природу, как надёжное, как приятное, как “я”, как здоровое, как безопасное –
[все] они взращивают жажду.
Взращивая жажду, они взращивают обретение.
Взращивая обретение, они взращивают боль.
Взращивая боль, они не свободны от рождения, старения и смерти. Они не свободны от страдания, плача, боли, недовольства и тоски. Они не свободны от боли, я говорю вам.
Это как, монахи, бронзовая чаша с напитком, имеющим утончённый цвет, аромат и вкус,
но смешанным с ядом.
И мимо проходил бы человек, подавленный и поражённый жарой, уставший, обезвоженный, жаждущий.
И ему сказали бы:
“Почтенный, этот напиток в бронзовой чаше обладает утончённым цветом, ароматом и вкусом,
но смешан с ядом.
Если хочешь, пей.
Если выпьешь, он доставит тебе удовольствие своим цветом, ароматом и вкусом, но, выпив, ты повстречаешь смерть или соизмеримую с умиранием боль”.
И тут же, не обдумав, он выпил бы напиток, не отверг бы его,
и посему повстречал бы смерть или соизмеримую с умиранием боль.
Точно также, монахи, любые шраманы и брахманы в прошлом…
будущем…
настоящем которые считают [что-либо] в мире, имеющее приятную и неприятную природу, как надёжное, как приятное, как “я”, как здоровое, как безопасное –
[все] они взращивают жажду…
Они не свободны от боли, я говорю вам.
Монахи, любые шраманы и брахманы в прошлом…
Монахи, любые шраманы и брахманы в будущем…
Монахи, любые шраманы и брахманы в настоящем, которые считают [что-либо] в мире, имеющее приятную и неприятную природу, как ненадежное, болезненное, безличностное, как болезнь, как ужасающее –
[все] они отбрасывают жажду.
Отбрасывая жажду, они отбрасывают обретение.
Отбрасывая обретение, они отбрасывают боль.
Отбрасывая боль, они свободны от рождения, старения и смерти. Они свободны от страдания, плача, боли, недовольства и тоски. Они свободны от боли, я говорю вам.
Это монахи, монахи, как бронзовая чаша с напитком, имеющим утончённый цвет, аромат и вкус,
но смешанным с ядом.
И мимо проходил бы человек, подавленный и поражённый жарой, уставший, обезвоженный, жаждущий.
И ему сказали бы:
“Почтенный, этот напиток в бронзовой чаше обладает утончённым цветом, ароматом и вкусом,
но смешан с ядом.
Если хочешь, пей.
Если выпьешь, он доставит тебе удовольствие своим цветом, ароматом и вкусом, но, выпив, ты повстречаешь смерть или соизмеримую с умиранием боль”.
И тот человек подумал бы:
“Я могу утолить свою жажду водой, сывороткой, кашей или супом, но мне не стоить пить этот напиток, поскольку, если я сделаю так, это приведёт меня к вреду, к боли в течение долгого времени”.
Обдумав, он бы не выпил напиток, но отверг бы его,
и посему не повстречал бы смерть или соизмеримую с умиранием боль.
Точно также, монахи, любые шраманы и брахманы в прошлом…
будущем…
настоящем которые считают [что-либо] в мире, имеющее приятную и неприятную природу, как ненадежное, болезненное, безличностное, как болезнь, как ужасающее –
[все] они отбрасывают жажду…
Они свободны от боли, я говорю вам”.
Шестая.
