Плоть сына
В Саваттхи.
“Монахи, есть четыре вида питания для поддержания существ, которые уже возникли, и для содействия тем, которые собираются возникнуть.
Какие четыре?
Питание [в виде] съедобной [материальной] пищи, грубой или утончённой; второе – [это] контакт; третье – [это] умственное волевое намерение; четвёртое – [это] сознание.
Таковы четыре вида питания для поддержания существ, которые уже возникли, и для содействия тем, которые собираются возникнуть.
И как, монахи, следует рассматривать питание [в виде] съедобной [материальной] пищи?
Это как пара родителей, которые, взяв ограниченный запас провианта, шли бы через пустыню.
Вместе с ними был бы их единственный сын, дорогой и любимый [ими].
И вот, в середине пустыни их ограниченный запас провианта израсходовался бы и иссяк,
тогда как остаток пути через пустыню ещё нужно было бы пройти.
Муж с женой подумали бы:
“Наш запас провианта израсходовался и иссяк,
тогда как остаток пути через пустыню ещё нужно пройти.
Что если мы убьём нашего единственного сына, дорогого и любимого, и сделаем запас сушёного и жареного мяса? Питаясь плотью нашего сына, мы смогли бы пройти остаток пути через эту пустыню. Не стоит гибнуть всем троим!”
И тогда, монахи, муж с женой убили бы своего единственного сына, дорогого и любимого, сделали бы запас сушёного и жареного мяса, и, питаясь плотью своего сына, они прошли бы остаток пути через пустыню.
И, поедая плоть своего сына, они били бы себя в груди и рыдали:
“Где же ты теперь, наш единственный сын? Где же ты теперь, наш единственный сын?”.
Как вы думаете, монахи?
Разве ели бы они эту пищу для развлечения и наслаждения, или же ради [своей] телесной красоты и привлекательности?”
“Нет, почтенный”.
“Разве не ели бы они её только ради того, чтобы пересечь пустыню?”
“Так оно, почтенный”.
“Вот таким способом, монахи, я утверждаю, следует рассматривать питание [в виде] съедобной [материальной] пищи.
Когда питание [в виде] съедобной [материальной] пищи было полностью понято, жажда к пяти множителям желания также была полностью понята.
Когда жажда к пяти множителям желания была полностью понята, то нет более оков, из-за которых ученик Благородных вернулся бы обратно в этот мир.
И как, монахи, следует рассматривать контакт как питание?
Это как, монахи, корова с содранной шкурой. Если бы она стояла у стены, то её бы закусали существа, обитающие в стене.
Если бы она стояла у дерева, то её бы закусали существа, обитающие в дереве.
Если бы она стояла в воде, то её бы закусали существа, обитающие в воде.
Если бы она стояла на открытом воздухе, то её бы закусали существа, обитающие на открытом воздухе.
Где бы ни стояла эта корова с содранной шкурой, существа, обитающие там, закусали бы её.
Вот таким способом, монахи, я утверждаю, следует рассматривать контакт как питание.
Когда контакт как питание полностью понят, то три вида чувства полностью поняты.
Когда три вида чувства полностью поняты, то, я говорю вам, нет более чего-либо, что ещё нужно было бы сделать ученику Благородных.
И как, монахи, следует рассматривать умственное волевое намерение как питание?
Это как, монахи, яма с горячими углями, глубже человеческого роста, полная углей, без дыма и пламени.
И человек проходил бы мимо – желающий жить, не желающий умирать, любящий удовольствие и не выносящий боли.
И два сильных человека схватили бы его за руки и потащили к этой яме углей.
Намерением этого человека было бы убраться подальше, его устремлением было бы убраться подальше, его пожеланием было бы убраться подальше [от этой ямы].
И почему?
Потому что он знает:
“Если я упаду в эту яму горячих углей, то из-за этого я повстречаю смерть или соизмеримую с умиранием боль”.
Вот таким способом, монахи, я утверждаю, следует рассматривать умственное волевое намерение как питание.
Когда умственное волевое намерение как питание полностью понято, то три вида жажды полностью поняты.
Когда три вида жажды полностью поняты, то, я говорю вам, нет более чего-либо, что ещё нужно было бы сделать ученику Благородных.
И как, монахи, следует рассматривать сознание как питание?
Это как, МОНАХИ, если бы арестовали бандита, преступника, и привели бы его к царю, сказав:
“Ваше Величество, этот человек – бандит, преступник. Наложите на него такое наказание, которое сочтёте нужным”.
Царь сказал бы:
“Ну же, господа, утром ударьте его сотней копий”.
Утром его бы ударили сотней копий.
Тогда днём царь спросил бы:
“Почтенные, что с тем человеком?” [Ему бы ответили]:
“Ещё жив, Ваше Величество”.
[Царь бы сказал]:
“Тогда идите и днём ударьте его ещё одной сотней копий”.
Тогда днём они бы ударили его ещё одной сотней копий.
Вечером царь бы спросил:
“Почтенные, что с тем человеком?” [Они бы ответили]:
“Всё ещё жив, Ваше Величество”.
[Царь бы сказал]:
“Тогда идите и вечером ударьте его ещё одной сотней копий”.
Тогда вечером они ударили бы его ещё одной сотней копий.
Как вы думаете, монахи,
пережив удар трёхсот копий, ощущал бы этот человек из-за этого боль и недовольство?”
“Почтенный, даже если бы его ударили одним копьём, он ощущал бы из-за этого боль и недовольство,
что уж говорить про триста копий”.
“Вот таким способом, монахи, я утверждаю, следует рассматривать сознание как питание.
Когда сознание как питание полностью понято, имя-и-форма полностью понята. Когда имя-и-форма полностью понята, то, я говорю вам, нет более чего-либо, что ещё нужно было бы сделать ученику Благородных”.
Третья.
